бескорыстного облака и плотная материя, из которой шьют боевые парашюты – вот ее суть.
Таня Винокур. Так зовут мою собеседницу. Кто-то, с кем я поделилась, что иду на интервью с танцовщицей фламенко Таней, переспросил:
- Это ее я видел в зале «Гейхал а-тарбут», на концерте для ветеранов?
- Ее. А что, помнится?
- Еще как! Она из тех, кого нельзя забыть.
Таня приносит нам кофе. Рассказывает, что сейчас она преподает в летнем семинаре фламенко.
Спрашиваю:
- Сколько вам было, когда папа с мамой вас привезли в Израиль?
- Восемь. Мы приехали из Кишинева. В семье всегда были музыканты – и программисты.
- И - ладили?
- Еще как!
Она еще в Кишиневе начала
танцевать. И играть на скрипке. «Как же это сочеталось, как сочетается теперь, когда вы взрослая, а обе эти профессии требуют человека целиком, без остатка?». Она качает головой, отбрасывает реку черных волос:
- Невозможно объяснить, как это сочетается. Надо очень хотеть. Родители должны хотеть. Это важно…
- Значит, все же та старая система, при которой ребенка лепят, строят родители, давала свои хорошие плоды?
- Разумеется! Еще как давала!
- Скрипка – ваш друг?
- Иногда друг, иногда враг, у нас бывали разные отношения. А классический балет вас не увлек целиком, не поработил?
- Я ужасно хотела. Это была моя мечта. Но я большая, высокая, я всегда это знала. Я не создана для классики. И это была еще одна причина, по которой меня увел за собой модерн.
И - модерн был новым. А все новое кажется особенно притягательным, особенно красивым. А классика - моя первая любовь. Хотя, конечно, в Израиле с классикой все обстоит сложнее.
- Когда вы приехали в новую страну, маленькая девочка из Кишинева бесконфликтно вошла в новую среду? Вас не обижали?
- Почему - не обижали?! Все было! Ну и что? Все идет, как надо, все – хорошо!
- Значит, у вас, как у всех очень занятых музыкой и танцами детей, не было времени, чтобы гулять, играть во дворе…
- Нет, я не хотела гулять на улице, мне это было неинтересно.
Она глотает кофе, как ставит точку. Такие не плачутся на высокую конкуренцию и отсутствие протекции. У таких вся дорога – сплошные розы. Звезды и короны. И- труд, конечно.
…Фламенко. Танец страсти, предчувствия, вселенской тоски, одиночества. Неодолимой, неугасающей любви. Это поединок с судьбой. С собственной слабостью.
В Израиле фламенко любят особой любовью. И – танцуют, танцуют, будто ищут себя, свою разгадку под чужими небесами дивного танца-песни, «канте-фламенко».
Федерико Гарсиа Лорка писал, что в этом танце, в этой глубинной культуре, выработанной гонимыми, кочевыми народами, заключена вся главная правда человека.
Первой учительницей фламенко в стране у Тани была Кармель Натан. Однажды увидев, как танцуют фламенко, как живут, дышат, рвутся к звездам, юная скрипачка осталась в этом мире, в этой кипящей лаве навсегда.
И скрипку не отложила, тем более что педагог, Семен Островский, стал важным человеком, наставником, советчиком. Так и шло: в консерваторионе (в Израиле так называют музыкальную школу) Таня стала первой скрипкой в оркестре. С этим ученическим оркестром много выступала, даже в Москве была.
- Когда я уже училась в академии музыки у своего любимого педагога Ярошевича, папа сказал: «Вот и настал час выбирать, чего ты больше хочешь: танцевать или играть на скрипке. Выбирай! Я ответила: «Конечно. Я выберу. Только съезжу в Испанию – а потом выберу!»
Деньги на поездку она собрала, работая официанткой. Поехала посмотреть. И осталась на год. Училась. Заговорила по-испански.
- Скрипка была с вами?
- Да. Хотя вначале я не играла. Танцевала. Очень много танцевала. Однажды ночью мне сунули в руки скрипку, сказали «Играй!». И я заиграла. Но не «Испанскую симфонию» Лало, которую играла в академии, а нечто иное, я импровизировала. Я играла то, чего никогда прежде не играла! И вдруг поняла, что так мне легче! Без нот, без ограничений!
- Вам было хорошо в Испании?
- Трудно. Трудно быть чужим, там люди другие…
Они не такие теплые, как израильтяне. Испанцы не пускают к себе в душу…
- А израильтяне - пускают?
- Да - и еще как!
- Как вас воспринимали в Испании?
- Меня называли «русской испанкой». А я себя чувствовала так, как обычно себя чувствую - русской израильтянкой.
- Почему вы не остались в Испании, ведь, как я понимаю, работа была?
- Работа была. В этом не было проблемы. Но я вдруг решила: еду домой.
- У вас был план, как строить жизнь после Испании?
- Жизнь дала мне подсказку. Я пошла со своим бывшим другом на концерт ансамбля «Маюмана». И мне так понравилась, что я отправилась к ним на аудицию. Меня взяли. И вот уже шесть лет я танцую в этом коллективе, который бесконечно люблю.
- Как шло развитие сольной карьеры?
- Я получила стипендию фонда, основанного в честь и по воле танцовщицы Ади Агмон (Ади Агмон была исполнительницей танцев фламенко, болезнь пришла к ней на пике славы; зная, что жить осталось недолго, Ади основала фонд, стипендии которого выдаются лучшим из отечественных танцовщиков фламенко – И.Ш.).
Потом в старом тель-авивском порту, в баре «Ривендель» я с друзьями, единомышленниками начала показывать мое фламенко. Такое фламенко- «Fusion». Нас скоро узнали, полюбили. Это была наша проба, собственный проект. Я сама – «фьюжн», все, что я делаю – «фьюжн».
- Таня, вам не предлагали в Израиле изменить имя?
- Еще как предлагали! Но мне дали мое имя в честь прабабушки. Я уважаю свою семью, мне важно, чтобы она сохранила свои традиции, свои реликвии. И я навсегда буду Таней!
- Чем вас можно побаловать, развлечь?
- Прежде всего – цветами! Люблю поиграть в карты – не на деньги, так, для азарта. Даже в казино была, в Перу, проиграла три доллара. Я - актриса по жизни, сцена - моя радость, знак удачи, праздник, моя судьба. Я бесконечно люблю быть на сцене. Я бесконечно люблю эти «бабочки» по коже за секунду до выхода, этот экстаз на сцене, этот всплеск адреналина, когда выступление заканчивается, и я схожу со сцены.
- А всякие женские радости – духи, наряды, туфли?…
- Туфли – для фламенко! Да, люблю, всегда покупаю, много. И - украшения для сцены. Наряды для выступлений я придумываю сама. Нет, не шью, пробовала, выходит не самым лучшим образом.
- О чем вы думаете, когда вас обступает тишина?
- Тишина мне иногда очень нужна: она дает атмосферу творчества. О чем думаю? Что надо сделать, что изменить. Я нервная, стараюсь менять свой «минус» в настроении на «плюс», давать себе правильные установки. Менять свое настроение. Обуздывать комплексы.
- А у вас они есть? Комплексы…
- И еще какие! Они есть у всех, такая их, комплексов, роль, они везде. С ними надо жить, уживаться. Но у меня бывали настоящие беды – два года назад друг погиб, разбился на мотоцикле… умер дедушка, который мне был так дорог, так близок… Надо уметь подниматься после истинных, серьезных ударов. Я знаю, что в мире существует особая сила, особая энергия, может, это мы ее и создаем?
- Есть у Тани Винокур кумиры в мире моды, искусства?
- Их очень много!
- Вы умеете готовить?
Щурится. Молчит. Потом радостно откликается:
- Я умею готовить борщ! Однажды в поездке, за границей, я кормила в холодную погоду всю свою группу горячим маминым борщом! Ко мне приходили с тарелочками – и я всех угощала! А рецепт мама сказала по телефону…
- Танюша, поесть - это, разумеется, совершенно несвойственное танцовщице удовольствие…
- Почему? Как раз даже очень свойственное! Я люблю вкусно поесть.
- И не позволяете себе…
- И позволяю! Даже очень! Торт - хорошо, а два торта – еще лучше!
- Что у вас сейчас на сердце? Вы влюблены?
- У меня есть друг. Он программист (я же сказала: в нашей семье или музыканты, или программисты…). Он меня понимает. Ему нравится то, что я делаю.
А я не похожа на других.
Она смотрит на часы - скоро урок фламенко, который она ведет для тех, кто хочет понять тайны этого танца-философии.
Ей еще много надо успеть сделать.
Она живет в старом доме на улице Бен-Егуда, делит квартиру с компаньонкой. «Минус» в банке? Да, как же иначе…». Она смеется:
- Меня сразу видно, когда я вхожу в комнату…
Глаза-вишенки задорно блестят. Ее остров (континент?) плывет в испанском ритме. Каблучки выбивают из земли пыль и вчерашние печали...
